Меню сайта

Перегудов Виктор

Виктор ПЕРЕГУДОВ

Когда-то – сейчас

Университет – мой Лицей, казалось мне.

В одном из очерков я шаблонно назвал университет кораблём. Может быть, и не ошибся. Море знаний, крутой маршрут.

Но вообще университет – это волнения при поступлении, радость при учёбе, а про грусть при расставании я не пишу, потому что никакой грусти нет. Что грустить, если всё живо, все живы. Для меня живы Вадим Кулиничев и Саша Смирнов. Физическая их смерть – трагедия, а вечная (во мне, пока сам жив) их жизнь – для меня радость.

Я легко, мысленно, хожу туда в гости, когда захочу – на площадь Ленина, 10. Там я стал Виктором Перегудовым, подписывая первые публикации в «Молодом Коммунаре», а до этого был никому неизвестный Перегудов Виктор.

Я уже закончил отделение журналистики, когда Кройчику (уважаемому Льву Ефремовичу) стукнуло аж сорок лет. Старый человек, но как держался! Сейчас он, конечно, такой же, каким был в тридцать три – мудрец. Мудрец – это тот, кто меняет жизнь, не предавая себя.

Я был когда-то гостем на тридцать третьем дне рождения Вадика Кулиничева. И мы потом много их встретили вместе, его и моих дней рождения. Мы с ним писали когда-то сценарий фильма, и Вадим, специалист по Габриловичу, сказал: «Я так много знаю об искусстве сценария, что плохо мы не напишем».

Мы и не написали.

Мы не дописали. Мы слишком много знали обо всём этом, а надо было не так много знать. Кругом авторитеты давили. Когда мы писали этот сценарий, то оставались университетскими людьми, специалистами «писать», а эта специальность отчасти мешает делу. Мы не были возмущены миром, поэтому писали так хорошо, что получилось плохо. Но Габрилович-то похвалил!

Но лучше бы поругал. Мы смутно представляли тогда, что за кухня кинематограф, как получается, что одни сценарии принимаются, а другие нет. Мы вообще мало понимали, сколько надо матюков, чтобы «пробить» сценарий или пьесу. В творческом процессе ругались мы и сами предостаточно. Сценарий без мата соавторов не пишется. Я сначала стеснялся, потом привык – и как у нас дело пошло!

Тогда как раз напечатали в «Правде» укоризненный фельетон про великого советского режиссёра, который ругался на съёмочной площадке. Мы понимали, что это был Григорий Козинцев, хотя фамилия его не была названа. Я сказал Кулиничеву: «Вадим, чего они к нему пристали? Ведь все творческие люди наимощнейше ругаются, это не творческим надо запретить, потому что грязь выходит. А тут же энергия!». Вадим сказал: «Некоторые не ругаются!».

Я спросил: «А как насчёт солнца русской поэзии?». Вадим ответил с восторгом: «Пушкин прекрасно ругался!». И Вадим закурил. Вот это было ужасно. Они курили так много, Вадим Кулиничев и Саша Смирнов…

Эти два весёлых человека были людьми трагическими. Я думаю, то блаженное время – семидесятые – было временем трагическим для творческих людей.

Над нами всеми – учеными, журналистами, режиссёрами, поэтами и писателями, художниками, ректорами и деканами – нависал обком. Он не давил вроде бы впрямую (иногда и раздавливал), но был всё-таки такой мощной и иногда туповатой силой, что плакать хотелось. При этом, честно должен сказать, я полагал довольно долго, что у обкома есть это право - давить и поучать, ставить в угол и пороть публично.

Все были в неимоверной зависимости от обкома, а обком был в зависимости от секретарей. Эти секретари и начальники рангом пониже часто были людьми вполне, искренне, полноценно посредственными. Один из них добирал полагающейся ему по должности, как он думал, величественности тем, что не поворачивал голову, а с комической солидностью разворачивался всем корпусом. Модель памятника. Там, в обкоме, работало немало хороших, умных, порядочных людей, но обком и их давил. Там решались судьбы людские, в том числе и моя. После «Молодого Коммунара» меня взяли корреспондентом в журнал «Политическая работа». Мне дали пропуск в обком. Мне завидовали друзья и недруги. Иногда я был сам себе смешон, я ведь купил тогда шляпу, первую и последнюю в своей жизни. Зачем? Догадайтесь. Такие волосы были у меня красивые, но я шляпу купил! Она могла меня погубить.

Трагедия того времени была в том, что талантливых людей власть не любила. Она иногда разрешала им проявляться, но не так чтобы во всю силу.

Может быть, это вообще свойство власти. Сейчас талантливому человеку никто ничего не запрещает, но он просто не нужен власти. Он абсолютно не нужен. Он для власти смешон. Ему хочется, конечно, в шляпе иногда походить, но шляп всегда меньше, чем умных голов.

Талантливому человеку власть нужна как эквивалент материальной и организационной справедливости. Это не стыдно, потому что справедливости еще меньше, чем шляп. Власть должна быть меценатом. Она должна потеть на работе. Она должна матом ругаться – на себя – от трудового творческого напряжения. Но вот Ельцин никогда матом не ругался, а Горбачёв ужасно как ругается, но – не на себя. Со скрежетом и муками обком всё же делал, в силу разумения своего, кое-что разумное, иногда доброе, чуточек вечное. Всего этого могло бы быть больше. Советская власть просто не дозрела до свободы, «коммунизм» сам себя превратил в раба. Как сейчас в Воронеже – я мало знаю в точности. Да, думаю, примерно так же, ни в обиду никому будь сказано. Такая демократия как у нас – плохая демократия. Бессильная и рабская.

У нас в России всегда плохая власть.

Но у нас в России чем хуже власть, тем лучше люди. Всё это (кроме безвестных тогда Горбачёва и Ельцина) мы, студенты отделения журналистики, активно обсуждали на площади Ленина, 10, равно как и в студенческом общежитии. В стройотряде. На «картошке» в колхозе. До и после спектаклей Театра миниатюр. Все пять студенческих лет. Всю жизнь. Учёба в университете просветлила мне мозги. Я учился с наслаждением и жадностью. Меня научили думать. Я помню великолепного Якова Ивановича Гудошникова, который пел и едва не плясал на лекциях. Я не любил конспектировать блистательных лекций, я их запоминал, и я их помню. Вся группа однажды скрипела перьями за Львом Ефремовичем, а я просто слушал. Мы друг друга поняли.

Университет научил ничего не бояться, мгновенно собирать силы – и побеждать. Четыре человека в нашей группе – Володя Черных, Петя Анисимов, Володя Новохатский и я – никогда не боялись никакого экзамена. Мы шли первыми, всегда, щегольски получали свои пятёрки (в редчайших случаях четвёрки) – и вышли в люди. Нас любили порочные немецкие студентки, а мы их – нет.

Мы были интеллектуально злыми. Я доказывал Пете Анисимову, что центральный печатный орган партии должен значить не меньше, чем её центральный комитет. Так одно время было при Ленине, во времена «Искры». Но Петя Анисимов с этим не соглашался, потому что ему выходила дорога в секретари комитета комсомола ВГУ – наш маленький цека. Петя не стал журналистом. В 1980 году, через пять лет после завершения учёбы, мы с ним работали уже в большом цека – в ЦК ВЛКСМ. Это время значительно менее в чём-то интересное, чем время учёбы, а в чём-то – роскошное по открывшимся для меня культурным возможностям.

В Москве, после тридцати лет, вдруг засиял во мне мой университет. Я стал переживать, что отказался от очень деликатного предложения Кройчика остаться работать на кафедре журналистики. Мне хотелось писать, и я тогда, студентом, очень много печатался в славном «Молодом Коммунаре».

Я сказал Кулиничеву, что очень жалею, что никогда, никогда не играл в Театре миниатюр.

Это досадно, а теперь ведь и не сыграть уже!

После комсомола я работал в журнале «Сельская молодежь» – превосходном, блестящем, самом интеллигентном, самом внутренне оппозиционном (по отношению к тупости властей), и ко мне пришли на практику две девочки с факультета журналистики МГУ. Я им позавидовал: практика в таком журнале! Мы-то из ВГУ ездили в районные газеты, низкий им поклон.

Девочки поехали от журнала в командировку за очерком, не написали ничего путного, я кое – как сочинил им характеристики. Меня пригласили на защиту практики студентов-журналистов в Московский университет. Более постыдного, в профессиональном плане, мероприятия я не видел. Там все были важные, все друг друга хвалили взасос за безумный талант. Я полистал, сидя в президиуме, студенческие отчёты, публикации, послушал. Стало стыдно...

Я взял слово и тщательно, доказательно, профессионально их всех отругал. Стояла мёртвая тишина. Я не стал возвращаться в президиум, пошел к дверям.

Они как начали хлопать!

Я гордился своим университетом – моим Воронежским университетом. Думаю, нигде так не учили мастерству, жанру, слову, мысли, свободе, как у нас. Блистательно интеллектуальна была Маргарита Ивановна Стюфляева. Чаровал великой грамматикой великого русского языка Борис Владимирович Кривенко. Погружал в тайные глубины истории журналистики Георгий Владимирович Антюхин. На семинарах великолепен был Александр Тихонович Смирнов. Мы раскладывали свои и чужие публикации на атомы, на ноты, на буковки – и это было соединение зоркости микроскопа с дальнозоркостью телескопа – и открывались простые тайны текста.

Мой, мой родной университет!

Сюда Бог привел меня в 1970 году.

В первые сентябрьские недели мы, журналисты(!)-первокурсники, копали в колхозе картошку под дождём. Больше всех мок Кройчик, я старался не отставать. Кройчик ругал нас отечески, отучая от стремления выпить вечерком водки. Достойным напитком считалось лёгкое сухое вино. Всех сильно потешал Костя Мурузиди, влюблённый в одну яркую блондинку и решивший покорить её сердце тем, что взял и откусил кусок стакана. Это было сделано в пышно-наивном грузинском стиле, хотя Костя был греком с черноморского побережья. Меня он уважал как русского культурного человека. Была и еще одна причина для уважения: перед поступлением в университет мы жили с ним на одной квартире, и еще там было два абитуриента. Накануне экзамена по литературе Костя сказал мне грустно: «Виктор, я за свою жизнь не прочитал ни одной книги. Что делать?» Я ему ответил: «За пять лет начитаешься!». Я был уверен, что он поступит, и ни капли в этом не сомневался. И предложил сделать так: я ему рассказываю содержание одного только классического романа из школьной программы, а он вытягивает потом билет, и там будет вопрос по этому роману. Роман этот был – «Герой нашего времени». Я Косте рассказал про Печорина, Бэлу, Грушницкого и Максима Максимовича, про кавказские минеральные воды (Костя был поражён), а на следующий день он вытащил билет с такой примерно формулировкой: «Расскажите содержание романа М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». Костя рассказал, и Костя поступил в университет!

Кавказ никогда не оставлял его. На первой же сессии ему достались «Кавказские поэмы Пушкина». Костя оцепенел от ужаса незнания. Добрый и интеллигентный Олег Григорьевич Ласунский ничего от студента Мурузиди не дождался и сказал: «Костя, назовите хотя бы одну поэму». Костя подумал и сказал: «Две назову, Олег Григорьевич! Жилин и Костылин!».

Раздались ничем не сдерживаемые глухие рыдания учёного. Давясь от хохота и вытирая слёзы чистой радости, он справедливо и благодарно поставил Косте тройку. Учиться было сладко, мёд знаний – не метафора. На Проспекте революции, в библиотеке – я наслаждался, пировал, парил. Часы и годы летели - медленно, подробно, постранично. В свободное от наук время попивали мы знаменитые, легендарные портвейны, которыми впору было заборы красить: водка как-то неприятна была, а сухое казалось просто мокрым и кислым. Потом ребята начали, как говорится, смешивать, и досмешивались до страшных исходов.

Из нашей блестящей группы три человека повесились. В разные годы. Все они были поэты. Это правда.

Не университет в этом виноват, а жизнь.

Это совсем не юбилейная тема, но Саша, Валера и Серёжа – они ушли, не выдержали, убились.

Но все они были - были молоды и талантливы, красивы и счастливы. Один парень уехал за женой-стоматологом в Израиль. Я его как-то встретил в Москве, разговорились, он горько спрашивал себя: «Что я там делаю?».

В журналистике осталось не так уж много людей, да я и не знаю почти ничего о большинстве из нашей группы. Но оставшиеся - это сильные журналисты, с отличной школой, с лучшей, я думаю, из советских журналистских школ. Все мы успели за пять лет необыкновенно много узнать, а кто ошибся когда-то в выборе профессии – на том тоже нет греха. Просто они не знали, что настоящая журналистика – это искусство, а не ремесло.

Ремесло – только часть искусства.

С течением времени я осознал, что был счастлив в те годы, в университете. От этого и сейчас легче жить. Не счастливее – легче. Не проще – интереснее. Не веселее – полнее. Чище. Радостнее.

Это самое главное, чему можно научиться в юности у хороших людей в России.

2006 г.

×