Меню сайта

Кривцов Павел

Алексей КОЛОСОВ

Уроки Павла Кривцова

Накануне созвонился с Пал Палычем, и мы договорились о встрече.

Обычная московская шестнадцатиэтажка. Двухкомнатная квартира. Тёплые стены. На кухне – тёплый свет из-под абажура. Чистая поверхность стола. У стеночки уютно приютились транзисторный приёмник, большая ваза с яблоками и чайник. Свеча в керамическом подсвечнике. Еле слышно ворчит холодильник.

– Ешь яблоки. Или чай будешь? Скоро придёт Галка, тогда вместе и поужинаем. О каких это вопросах ты по телефону говорил, почему их именно два? Что, как живешь и как здоровье?

– Юбилей факультета, Паш. Делаем книгу о выпускниках. Ты хоть не забыл, что учился в Воронеже?

– Что ты такое говоришь! Забыл, правда, в каком году окончил…

– Собираюсь очерк написать. О тебе. О твоей фотографии. Если получится, конечно. Лев Ефремыч, помимо всего прочего, просил задать эти самые два вопроса: «Твоё главное достижение, во-первых, и, во-вторых, что тебе дал факультет журналистики?»

– Несчастный ты человек… Сказал серьёзно, с сочувствием. Сели за стол. Я достал цифровой фотоаппарат, старясь не выглядеть настороженным – в прошлый мой приезд к Павлу Кривцову он от моего «цифровика» отшатнулся, как чёрт от ладана, и съёмку пришлось отложить. Совсем забыл сказать, что с того момента, как Паша впервые взял в руки фотоаппарат и до сегодняшнего дня, он снимает только на плёнку. Процентов на девяносто девять – это чёрно-белая пленка.

– Я тебя поснимаю, не возражаешь?

– Снимай. Только это не фотография будет, а цифрография…

– Помнишь, ты мне про скрипку и виолончель рассказывал, точнее, объяснял, какая между ними разница?

– Ты это о чём? Чтобы я такое тебе объяснял – не помню. Вы там с Виктором (к Кривцовым я приехал от Перегудова), наверное, граммов по триста уже приняли?

– Ни грамма! Да ладно тебе, не обращай внимания, вот Галя придёт, тогда я и напомню. Что снимал в последнее время?

– Да вот с одним пермским фотографом заканчиваем книгу о Тобольске. Владислав Бороздин, не слышал? Книга из двух частей состоит. Он сделал съёмку на цвет, а я – чёрно-белую. Почти всё уже отпечатал, скоро будем сдавать.

– Посмотреть можно?

– Сейчас принесу.

Выходит в большую комнату (она же – фотолаборатория) и возвращается с большим конвертом из-под фотобумаги. Аккуратно достаёт фотографии и начинает раскладывать их на столе: часовых дел мастер, монах в лодке с образом в руках, кладбище, семья священника, разрушенный храм, в котором бродят овцы и коровы…

 

Впервые о Павле Кривцове услышал от Виталия Жихарева, который оказался каким-то образом в Белгороде. Виталий познакомился и общался с Кривцовым в его мастерской, снимки рассматривал выставочные и опубликованные в областной молодёжной газете «Ленинская Смена». Жихарев вернулся в Воронеж потрясённый. Зашёл ко мне в фотолабораторию и долго пересказывал впечатления от знакомства с мастером. Сам он тогда, кажется, совсем ещё не снимал, но о Пашиных фотографиях рассказывал без характерной для «Молодого Коммунара» (да и для самого Виталия) тех лет заносчивости и безаппеляционности. Это не было восхищение. Виталий был ошеломлён. Запомнил я, что он пытался пересказать своими словами снимок, на котором щенок в телефонной будке замерзает, о портретах ветеранов войны рассказывал, о колодезных дел мастере…

Ещё помню, всё это время на меня Жихарев смотрел с некоторым сожалением, что в глазах заместителя главного редактора одной из лучших молодёжных газет Советского Союза могло означать лишь произошедшую серьёзную переоценку моего «вклада» в общее дело. Сказал в конце в жанре то ли стона, то ли плача, что было бы неплохо и мне с Кривцовым познакомиться, поучиться у него. Потом махнул рукой почти безнадежно и захлопнул за собой металлическую дверь, оставив меня наедине с непростыми размышлениями.

 

Числился я тогда студентом первого курса заочного отделения журналистики филфака ВГУ. Почему не учился, а числился – чуть ниже.

…Летом 1976 года совершенно неожиданно к нам в редакцию зашёл Павел Кривцов. И мы познакомились. Мне – чуть за двадцать, Павел, оказалось, ровно на десять лет старше. Сразу перешли на «ты» – в молодёжных газетах того времени это считалось нормой, невзирая на возраст и ранги. Долго разговаривали о плёнках, фотоаппаратах, проявителях – узнал много нового, такого, о чём даже в «Советском фото» не писали. Потом Паша взял подшивку «Молодого коммунара». Кажется, я его попросил об этом. Мне хотелось услышать его мнение о моих публикациях. Шла уборочная страда, и почти в каждом номере были мои «репортажи с полей».

Говорил он спокойно, без менторства и превосходства. Я ловил каждое слово. Разволновался так, как ни на одной планёрке не волновался. Теперь можно признаться – был я в то время самым «слабым звеном» в редакции, как теперь сказали бы, и замечаний в свой адрес получал предостаточно; «жалели» меня по-разному, но заодно надеялись сделать журналистом, тогда это было в порядке вещей – «маститые» не гнушались помогать молокососам.

Вывод прозвучал не как приговор. Из него следовало, что я недостаточно использую возможности своей газеты (выходили три раза в неделю на четырёх полосах формата А-2) для того, чтобы иллюстрации были глубже и точнее. Многие фотографии, говорил он спокойным и не прокурорским голосом, едва ли поднимаются выше уровня привычной проходной фотобанальности. Причём, слово «фотобанальность» тогда не прозвучало – ручаюсь. В этом свой плюс, сказал Павел, есть куда расти. Какие твои годы!..

Кривцов, оказалось, только собирался поступать на заочное отделение журналистики ВГУ и спрашивал меня о требованиях на вступительных экзаменах, а я к тому времени уже завалил две первых сессии. Хорошо помню, что для меня сделали самое большее из всего возможного – оставили «на второй год».

Павел успешно сдал экзамены, а уже в сентябре мы оказались с ним в одной группе, и не выйти на установочную сессию я просто не мог.

 

Как-то мне удалось затащить Павла на заседание фотоклуба «Экспресс», там обсуждали работы к очередной отчётной выставке. Все выступавшие обходились, как правило, без полутонов. В своей правоте никто не сомневался, товарищей беречь от собственных категорических благоглупостей и благоумностей принято не было. Для меня обстановка вполне привычная, а Павел смотрел на всё с хорошо скрываемыми изумлением и сожалением. Не дождавшись окончания «судилища», он кивнул на дверь и тихонько предложил: «Пойдём на улицу…». Вышли никем не замеченные.

– Ну разве так можно! Каждый – истина в последней инстанции. Хоть бы тень сомнения у кого-нибудь промелькнула – нет!

– Это же обсуждение, Паш, ничего особенного. Мы всегда так обсуждаем.

– Какое они имеют право так говорить о чужих работах? Человек снимал, думал, чувствовал что-то своё, а они с первого раза, как топором… Нельзя так!

Я стал прокручивать в памяти все замечания, высказанные за год в мой адрес в фотоклубе и редакции. Попытался вспомнить, что я думал, когда снимал клоуна Марчевского, комбайнера, за которым пришлось по полю гоняться полчаса (то ли строобрядец, то ли баптист!), участкового из Хохла…

Вроде бы ничего и не думал, но чувствовать-то чувствовал, конечно. Когда злился, бывало – радовался, а то и просто – нажал на кнопку побыстрее, потому что парторг или комсорг из уазика руками машут. Восхищение чувствовал, восторг, во время циркового представления с участием великолепного, озорного клоуна Анатолия Марчевского. Иногда даже забывал на кнопку нажать. Проявил плёнку – печатать нечего. Зато с радостью еще раз сходил «на Марчевского», но снимал уже, стиснув зубы.

А о чём можно думать во время съёмки? Впрочем, думал, врать не буду: о том, чтобы снимок получился резким, контрастным и не сильно плотным – иначе в цинкографии загрызут…

 

Возвращаемся тёплым июньским вечером с занятий из корпуса на Пушкинской. Говорить, кажется, сил нет. В мозгу завтрашний зачёт по немецкому. Паша-то свои десять тысяч знаков перевёл, а у меня даже книжки нет ещё. Ничего, утешаю себя, утром куплю что-нибудь попроще в «Иностранной литературе» на проспекте Революции. Бог даст – пронесёт.

– Паш, а чем узкая камера от широкой отличается? Ты же и теми, и другими снимал?

– Как бы тебе сказать? Понимаешь, широкая камера – это виолончель, а узкая – скрипка.

– Понял.

Молчим, дальше идём. Как же всё просто, думаю, и точно. Мне бы вовек самому не догадаться. Надо запомнить…

Наутро, пока вся группа сдавала «знаки», я сидел в конце аудитории и переводил купленную полчаса назад книжку об открывшем Америку Магеллане. Преподавательница заметила, конечно же, пригласила меня держать ответ, чтоб и мне, и другим неповадно было. Половина группы ушла с зачётами. Остальные, у кого всё было в порядке, стали за меня переживать: мы-то договаривались, что я последним пойду.

– Читайте от сих и до сих!

О, этим меня, пожалуй, и сейчас не проймёшь!

– Достаточно. Переводите.

– Солнечным осенним днём Колумб ступил на берег…

Мне, кроме «осени», сильно мешали остальные три времена года, о которых в тексте упоминалось. А-а, пропущу маленько…Авось не заметит.

– Дальше, пожалуйста.

Не заметила!

– В лесу, что буйствовал неподалёку от океана, он увидел много диковинных птиц и фруктов…

Чувствую, «немка» начинает вибрировать от смеха. Одногруппники ничего понять не могут, но вида не подают.

– Достаточно… А теперь хотите, я вам переведу?

– Будьте так добры…

– Цикл картин «Времена года» итальянского художника Коломбо, особенно «Осень», отличается обилием мастерски изображённых диковинных птиц и фруктов…

В тот раз я зачёта не получил.

Едем ко мне домой. Он с зачётом, а я с глупой улыбкой. Он, вдруг, жёстко так посмотрел мне в глаза: «Думаешь, у меня времени больше было на подготовку? Ты, наверное, и снимаешь всё время так – лишь бы насмешить кого-нибудь?»

У меня улыбка с лица рухнула мгновенно.

Да ладно, говорит, ты же местный, сдашь до следующей сессии. Если поработаешь…

 

«Каждый человек – загадка. Ты – для меня, я – для тебя. Мы сидим с тобой и пытаемся найти общий язык. Будто хотим установить равновесие на чашах весов, и всё так зыбко. Как, например, передать на фотографии профессиональные черты человека? Можно пойти путём введения в кадр характерной детали, имеющей отношение к профессии, но это лишь поверхностный приём, а я говорю о глобальных задачах. Так год за годом я всматривался в человека и постепенно пришёл к познанию той духовности, которая называется верой. Вера в Бога. Как передать молитву? Одно дело – видеть, наблюдать, и совсем другое – попытаться с помощью фотографии запечатлеть внутреннее состояние. Вера – область скрытая, глубинная, интимная, очень личностная, поэтому здесь нужно быть предельно деликатным. Приходится знакомиться с людьми, с обстановкой, с их образом жизни. Способ один – надо входить в этот мир и становиться в нём своим», – эта длинная цитата из предисловия к книге Павла Кривцова «Русский человек. Век ХХ», изданной к шестидесятилетию автора на его родине – в Белгороде.

Кроме этого интервью, сделанного для журнала «Фотомагазин», книгу предваряют несколько пронзительных статей писателей, священников, журналистов.

«Я склонен думать, что творческая удача Кривцова не только в его несомненном мастерстве, а, скорее всего и ближе в его родственно духовном отношении к русскому человеку, его трагической судьбе, столь тяжко сложившейся в ХХ веке. Именно духовное и физическое напряжение русского человека вошло в сознание и кровь фотохудожника и столь ярко воплотилось в его в высшем смысле превосходных работах» – это мнение писателя Арсения Ларионова.

«На фотовыставках Павла Кривцова сначала чувствуешь себя немного растерянным от обилия работ, от какого-то особого чувства, как если бы в кровяной шарик художника вместилась вся Вселенная в образе России. На вас смотрят молодые, старые, юные лица, глаза всё повидавших стариков, проживших нелёгкую жизнь многотерпеливых русских женщин, не утративших красоту и доброту, невинные глаза детей, мудрые глаза священников, внимательные глаза писателей… Лицо говорит о человеке многое, если не всё. В нём прошлое, настоящее и будущее, в нём – судьба.

Своим выдающимся мастерством Павел Кривцов утверждает, что фотография есть высокое художество и вместе – неподдельный документ эпохи», – написал Юрий Бондарев. Вынужден для молодых читателей пояснить, к сожалению, что Юрий Бондарев – писатель с мировым именем…

 

…Галя пришла, когда мы заканчивали разговор о работе Павла Кривцова в составе международного жюри конкурса World Press Photo.

– Понимаешь, председатель жюри – американец. Английского я не знаю, но у меня был хороший переводчик. Понял, что идёт серьёзная игра. Кому охота ссориться с председателем жюри? Он с одним поговорит, с другим, с третьим… На голосовании, в итоге, все поднимают руки за его кандидатов, но каждый думает, что он единственный, кто выполнил «личную просьбу» председателя. Я поговорил с немкой отдельно, и мы стали выполнять «личные просьбы» друг друга…

В том году советские фотожурналисты получили три «Золотых глаза», но второй раз к работе в жюри, как полагается победителю предыдущего конкурса, Павла Кривцова не пригласили…

– Паш, а молодым ребятам надо участвовать в конкурсах различных, если всё так решается?

– Надо. Чтобы пережить правильно победу – нужен сильный дух. Чтобы пережить поражение – нужен сильный дух. Жюри никогда не бывает объективным, пожалуй, но оно всегда право. Понять своё место в сложнейшем фотографическом процессе, уединившись, молодым не по силам. А себя искать надо обязательно. Свои темы, своё видение, свой голос обретать надо через познание себя и своих близких.

– Что тебе дал университет?

– Всё. Буквально всё. Я был бы другим, если бы не учился в университете, читал бы другие книги, встречался бы с другими людьми…

– Самое большое твоё достижение?

– Осознание того, как мало я знаю и умею.

– Как тебе сейчас работается?

– Каждую съёмку начинаю со страхом, что не смогу понять, как мне следует работать в этот раз…

2007 г.

×